Я исследую мир, отрешённый, чужой и неловкий, Он стекает по кромке ножа каплей свежей крови. Лёгкий карточный домик давно превратился в обломки, Раскалившись в печи, стали камнем магниты любви. И далёкое делалось вмиг неожиданно близким, То, что трудным казалось, давалось нежданно легко. Я летал… Может, медленно, трудно и низко, Но летал… и ещё я нырял глубоко! Но у самого дна, задыхаясь, метался. И почти что в беспамятстве снова всплывал, И живительным воздухом вдруг обжигался, Будто вместо него – раскалённый металл. И на берег швыряла волна непослушное тело, И, впиваясь ногтями в песок, я к земле отползал. Жизнь учила меня, как сама лишь хотела, Но сильнее никто не любил, и никто не терзал. И в глаза – пятернёй, и под дых поддавала – Да когда ж ты уймёшься, закончив свой эксперимент! Но ведь, знаю, любила и сказки во сне напевала, – Только жаль, эти сны забывал я в момент… Так и что мне с того, что в негодность пришли инструменты! Есть пока ещё разума твердый наждак. Создав заново их из отдельных фрагментов, Намагничу, спаяю, свинчу, заточу, раз уж так… Завивая мелодию в такт опадающим листьям, Не спеша растворяясь в волнах засыпающих трав, В тех мгновеньях живу, но огнём ускользающих истин Мир сожжёт мою память и снова умчится стремглав. Но не буду я вслед посылать мудрых воронов мысли, Как и свору – голодных и жаждущих – разума псов. Обновлённый забЫтьем, обласканный полунебЫтьем, Открывая глаза, к небесам поднимаю лицо. Мир опять приползёт, как нашкодивший мелкий котёнок, Под ногами опять зазвенит он весенним ручьём И, вспорхнув между пальцев, отчаян, задирист и звонок, Станет крошки с ладони клевать воробьём...
— Юрий Фисенко, 2011